<< Главная страница

Сергей Чилая. Донор


роман

ЧАСТЬ I

КАРДИОХИРУРГИЧЕСКИЕ ОПЫТЫ:
ДУША ХОТЕЛА БЫТЬ ЗВЕЗДОЙ

Он знал, что труднее всего написать первую строчку и поэтому не спешил, веря, что она придет сама и пальцы, вслепую перемещавшиеся по клавишам, неожиданно наберут ее и она возникнет на мониторе, совершенная и значительная, как все, что он делал когда-то... Остальное сразу потеряет смысл и появится мучительно знакомое и давно забытое чувство, которое никогда не удавалось сформулировать в общепринятых терминах, но которое делало его почти счастливым, неуязвимым и не похожим на других... Это состояние заставит экран судорожно заполняться новыми строчками и постепенно упорядочиваемая мешанина букв и слов, для которой хронология событий не являлась определяющим фактором, выстроится в единственную последовательность, подчинившую себе его нынешнюю жизнь, нестерпимо горькую и сладкую...
Он на мгновенье замер, сложив руки на коленях и вглядываясь в несуществующий дисплей, пока, наконец, не увидел медленно, буква за буквой, выпечатываемый готическим шрифтом текст из "Нового Завета"..., почему-то на английском, так что сразу и не понял его смысла... А когда понял, удивился завораживающей глубине:
"И теперь я сказал вам прежде, чем сбылось, чтобы, когда сбудется, вы уверовали!".

***

Он медленно тащился к порту, как всегда залезая во все встречные выбоины на дороге, однако корпус машины - когда-то давным-давно дорогого "Мерседеса" - лишь плавно покачивался, и ему казалось: он плывет...Сзади что-то противно скрипело, и выхлопные газы лезли в кабину через разбитое стекло, заставляя трудно кашлять, царапая трахею... Его не очень заботили проблемы с двигателем и колесами. Он знал: волшебная колымага с удивительными адаптивными свойствами, легко преодолеет технические неполадки... и неудачно сплевывал в открытое окно, и густая мокрота каждый раз то липла к грязному кузову снаружи, то влетала в салон...
Серые стены производственных корпусов вдоль дороги, в которых черные провалы окон чередовались с ярко-белыми пятнами недавно вставленных пластиковых рам, напоминали клавиши рояля, и хотелось поскорее расположить на них руки, взяв несколько аккордов, а потом, медленно наращивая звук и ритм, взлабать левой буги вместо гаммы, поджидая, пока дозреет правая, чтоб солировать...
"Я разведчик собственной души, - размышлял он, изредка глядя на дорогу, - и разведал все, что мог, хотя брал не раз неверный след."
Он въехал в пригородный лес, привычно достраивая поселившуюся не спросясь в душе живую матку-матрицу Маню: почти безупречное с научной точки зрения биологическое существо, клонированное и взращенное его задроченными мозгами, давно лишенными привычной работы... И тут же увидел его сквозь лобовое стекло, и подивился в меру прозрачно висящему над дорогой в цинковом, похожем на корыто корпусе старого наркозного аппарата, в котором оно удобно расположилось, заполнив собой пространство: без конечностей, головы, пола и возраста, традиционных родовых и видовых признаков, однако способное производить органы-клоны... Так курица несет яйца... Вопиюще нездешняя красноватая мышечная масса структурно напоминала матку гигантской крольчихи или перекормленную свинью без кожи, покрытую толстым слоем слизи, и, несмотря на уродство, обладала удивительной стилистической завершенностью... Масса шевелилась несильно и пульсировала, демонстрируя совершенство и силу... и готовность к действиям, которых пока от нее никто не ждал...
"Значит получилось, - буднично подумал БД, будто разглядывал не почти реальное существо, способное производить органы-клоны для трансплантации, созданное напряжением ума, а беременную институтскую козу. - Похоже, теперь Маня-матрица наращивает мышечную массу, самосовершенствуется, взрослеет, матереет, и набирает адаптивные свойства сама по себе... без меня."
Было ветрено и пыльно, и жара от ветра делалась еще невыносимее. Старая выгоревшая рубаха из плотной велюровой ткани со множеством карманов, давно нестиранная и от того очень твердая и плохо пахнущая, which has seen better days, царапала шею и терла подмышки, под одной из которых уже третий день зрел фурункул, такой болезненный, что ему казалось, там развели костер...
_______________________________________
... которая знавала лучшие дни... (англ.)

Глава 1. Гиви

Такая же сумасшедшая ветреная жара стояла в один из давних августовских дней, когда в задубевшем от пота зеленом хирургическом белье, измученный недельным недосыпанием, простуженный и почти счастливый, я стоял в окружении коллег во дворе институтского вивариума на окраине Тбилиси и с наслаждением наблюдал, как любимец лаборатории - осел по кличке Гиви - самоотверженно занимается любовью. Партнерша по-всякому противилась натиску странного кавалера, из которого в разные стороны, как на елке, торчали катетеры и электроды, однако пенис Гиви, похожий на колбасу-сервелат, упорно преследовал ее. Не успев дотянутся до стратегического места под хвостом подруги, колбаса твердела, становилась синей и извергала струю спермы, пролетавшую несколько метров, чтоб шумно прилипнуть к оконным стеклам первого этажа. Ослица непонимающе оглядывалась и отходила к забору, а Гиви смущался и снова карабкался ей на спину.
Коротышка Зяма с видеокамерой и несколькими фотоаппаратами на шее крутился возле Гиви, стараясь не пропустить момент, когда хлынет очередная порция ослиного семени.
Постарайтесь без порнухи! - Прикрикнул я строго.
Я не помнил настоящего имени этого парня, который был моим заместителем по хозяйству. Я дал ему кличку "Зам", которую позже переделал в "Зяму". Зяма владел невероятным даром доставать за гроши дефицитное оборудование и не было случая, чтобы я не получил ту аппаратуру с международных выставок или складов "Медтехники", в которую тыкал пальцем...
Две старухи-грузинки, служительницы вивариума, высокие и худые, воспитанные в строгих правилах пуританства грузинских меньшевиков, жалостливо глядели на нескончаемые Гивины попытки и несуетливым шепотом давали ему советы по-грузински:
- Гиви, генацвале, не спеши, дорогой!
- Господи, сколько спермы! - Шепотом сказала Этери, чтоб напомнить о себе.
С покрасневшим от неловкости лицом, она теребила завязки зеленого халата и, возбуждаясь, смотрела на меня зелеными глазами, медленно меняющими цвет...
- Не завидуй! - Нагло сказал Зяма. - Лопнешь!
По щекам Этери сразу потекли зеленые слезы. Они текли на халат и терялись там в заскорузлых пятнах старой крови и супа-харчо, которым мы сегодня утром заедали разбавленный спирт "Гравицапу" после ночного дежурства. Я подставил ладонь: слезы были тяжелыми и прозрачными.
- Сегодня не тот день, чтобы цыкать на грубияна, - подумал я, но реакция последовала помимо воли:
- Сгоняйте в л-лабаз, Зяма! - обратился я к обидчику. - И сейчас же. Этери определит, что вам купить к ланчу, но прежде извинитесь. А за хамство выставите бутылку белого вина... Кстати, где обещанные атравматические иглы из Шотландии? Я опять шил аорту советскими, а потом полчаса потратил, чтобы остановить к-кровотечение...

Гиви, переведенный в лабораторию из вивариума три недели назад, несколько дней загибался от обширного инфаркта, который так умело научились вызывать мои сотрудники. Мы перевели его на программу интенсивной терапии, подключив к мониторам, но бедный осел медленно умирал, безучастно лежа на соломенной подстилке в одной и предоперационных. У него дважды была остановка сердца, но всякий раз alarm-датчик успевал вовремя собрать реанимационную публику.
Когда я решил, что Гиви созрел для операции, публика уже целые сутки выражала недовольство моей медлительностью, прохаживаясь перед дверью кабинета с надписью "Проф. Б.Д. Коневский".
- Чего БД тянет? Мы не успеем дотащить осла до операционной...
- Он же садист. Пусть Пол ему скажет, что Гиви врезает дуба...
- Ему плевать на Гиви. Для него важней эти дерьмовые принципы чистоты эксперимента, выдуманные им... "Никогда не забывайте, джентельмены, что х-хирург, особенно в кардиохирургии, должен быть достаточно ленив, чтобы не натворить лишнего..." - копировал меня кто-то из них очень похоже... - "И оперируя, старайтесь не ц-царапать скальпелем д-дорогой операционный с-стол...".
Вошел Пол, один из моих замов. Его имя было английской версией грузинского Павле. Глядя на него, я всегда вспоминал, что когда-то грузины были светловолосыми, с голубыми глазами, а их женщины славились нездешней красотой. Однако воинственное мусульманское окружение постоянно совершало набеги в эти благодатные края, насилуя женщин и мужчин, что попадались на пути... Грузины-христиане сопротивлялись, но силы всегда были неравными: арабская и турецкая кровь все сильнее смешивались с грузинской. Результат не заставил себя ждать: начали рождаться дети с характерными чертами, про которые придурочное население, газетчики и власти самой бывшей страны говорят: "Лица кавказской национальности". Лишь жители горной Грузии, куда не смогли дотянуться мусульманские пенисы и ятаганы, сохранили свой генофонд, да иногда встретишь в Тбилиси мужчину или женщину удивительной красоты и благородства, как Пол и Этери.

Пол был потомком царствующей семьи, уходившей своими корнями к царице Тамаре, а потом к Багратионам, и жил в большом, обставленном старинной французской мебелью, доме в Старом Тбилиси. Этот дом, а потом и квартиру сначала грузинские меньшевики, потом большевики и, наконец, коммунисты, отнимали, отнимали по частям у его семьи, но так и не смогли отнять до конца, видимо, понимая, что имеют дело с августейшими особами.
- Боринька, давай оперировать, дорогой! Все готово и публика нервничает, - неуверенно сказал Пол.
- Д-давай, - согласился я. - Скажи, чтоб брали Гиви в операционную.
Через несколько минут из мощных звучалок на весь пятиэтажный лабораторный корпус разнеслось армстронговское: "Nobody Knows The Trouble I Have Seen". Подготовка к эксперименту началась.

Гиви взмок от непосильных любовных забот. Только два дня назад ему отключили искусственный желудочек сердца, с которым он прожил две недели. Осел должен был интересоваться сексом не больше чучела, стоящего над грядками с пышной столовой зеленью на южной окраине лужайки.
И чучело, и грядки принадлежали старухам-меньшевичкам из вивариума. Они экспериментировали на грядках с овощами, как рассказывал мне Горелик, посильнее, чем мы в операционных, и каждую неделю присылали в лабораторию корзинки с сулугуни и такой роскошной зеленью, что девки-лаборантки, прежде чем выложить на стол, показывали ее всему институту...
Я вновь повернулся к Гиви и прошептал:
- Господи! Только не дай ему умереть на подружке. Я знаю, это прекрасная смерть, так умер Лярошфуко и стал бессмертным, но Гиви должен еще пожить.
Я представлял, как соберу пресс-конференцию, как покажу кассеты с видеозаписью жизни Гиви последних недель и расскажу о потрясающем результате, что стоит сейчас перед ними на задних ногах позади старой ослицы, неуклюже помахивая синеватым пенисом-сервелатом.
Подошел Зяма:
- Я поехал, БД! Этери меня простила. Привезу еду и три бутылки вина.
- Я п-просил одну. Так бескорыстно можно предлагать только испорченный п-парашют.
- Пять, - строго сказал Пол.
- Зачем столько? - Удивился я, чувствуя неладное.
- Он опять ночью делал укол Этери.
- З-з-яма! Вернитесь! F-f-fucking villinges bustard, - заикаясь больше обычного, крикнул я, и все вокруг стало будничным и ненужным... Лабораторная публика демонстративно глазела по сторонам, будто впервые попала сюда. Кто-то начал подбирать разбросанные хирургические инструменты и перевязочный материал. Возле изгороди копошился Гиви.
- Этери! Это правда? Ты же обещала, сукина дочь!
Я уже знал ответ. В мешковатом зеленом халате, одетом на голое тело, с карманами, набитыми деталями от датчиков и косметикой, со слипшимися от пота темными волосами, большим лягушачьим ртом, она молча стояла, глядя куда-то мимо зелеными глазами, с узкими от наркотиков зрачками. Она была нестерпимо хороша и знала об этом, и по привычке переступала длинными ногами, словно не могла найти удобного места. На ней даже не было трусиков под халатом. Они остались на большом столе в моем кабинете, на котором этой ночью мы занимались любовью на протоколах операций, на глянцевых обложках иностранных медицинских журналов, на шероховатых оттисках отечественной печатной продукции, многочисленных письмах, среди куч сосудистых протезов, разбросанных всюду титановых клапанов сердца, искусственных желудочков, которые я называл соковыжималками, каких-то трубок и прочей ерунды, которой всегда был завален этот стол.
Она терпеть не могла удобный, старинной работы кожаный диван и такие же кресла, стоявшие в кабинете: из-за скрипа или стойкого запаха кожи или из-за того, что в этих креслах перебывали многие из моих аспиранток, лаборанток и операционных сестер, о чем ей сразу поведал лабораторный люд.
Она предпочитала садиться на край стола или просто задирала свою совершенную ногу, ожидая, когда мои руки оторвут ее от пола и она повиснет, обвив мою спину ногами, поглаживая грудки и судорожно тыкая в пах свободной рукой, пока не нащупает затвердевший пульсирующий пенис и, привычно ухватившись за него, не введет в себя.
Этери никогда не стонала и не кричала. Когда ее настигал оргазм, она замирала на мгновенье, и руки снова появлялись на моей шее, а я возвращал их вниз, чтоб поскорей достичь блаженства. Она старательно помогала, но ей уже было не интересно. Как только я испускал вздох облегчения, она начинала надевать зеленый халат, позвякивающий железками. Сперма текла по ногам, но она считала ниже своего достоинства вытирать промежность салфетками при мне.
- Пусть течет, - сказала она и этой ночью в ответ на мой немой вопрос и перевела дыхание.
В операционной негромко играла музыка: трио Оскара Питерсона выделывало чудеса с мелодией "Easy Does It".

Перед тем как сделать ей ночью укол фентанила, этот сукин сын Зяма должен быть затащить ее к себе на склад, - подумал я. И там, я это отчетливо видел, среди дорогой японской аппаратуры и только что закупленных диковинных по тем временам персональных компьютеров, которые не успели подключить к регистраторам, наклонил вперед, задрал на спину зеленый халат и, пристроившись сзади, даже не сняв с нее трусики, а лишь сдвинув в сторону, оттрахал. Затем ввел в ягодицу фентанил и, выглянув в коридор, выставил за дверь.
Спустя час после этого Этери пришла ко мне в кабинет, привычно заперла дверь и, сняв позванивающий халат, начала стягивать трусики, которые все еще лежат на столе...
- Надеюсь, она успела принять душ перед этим, - вяло подумал я, чувствуя что плыву, подбежавший Пол ухватил меня за руку, и начал говорить что-то прямо в ухо по-грузински, белея лицом.
- Вам надо выпить, БД, - перевел Горелик.

Этери закончила университет и стала физиком-атомщиком. Ни она, ни ее приемный отец не знали, что делать с этой специальностью в Тбилиси. Отчим Этери, университетский профессор, на одном из традиционных лабораторных банкетов-гулянок попросил взять ее в лабораторию.
- А к-кем? - спросил я, неохотно убирая руку с бедра своей соседки - Инки Евсеенко, красивой сорокалетней профессорши, прилетевшей на защиту. Обалдевшая от настойчивых забот моих аспирантов, она потягивала красное грузинское вино и, похрустывая шкуркой жареного поросенка, периодически нашептывала мне в ухо последние московские сплетни.
- А что она будет делать в лаборатории? С-строить атомную бомбу или брить ослов перед операцией? - Я был готов развивать эту тему, лишь бы не говорить ему сразу "нет".
Сзади привычно запахло смесью эфира, антибиотиков, йода и лошадинного пота. Пьяный Горелик в белой рубахе, залитой красным вином, темном пиджаке и мягкими тайгоновыми трубками от системы переливания крови на шее вместо галстука, стоял покачиваясь за моей спиной, держа огромную рюмку, похожую на перевернутый абажур.
Он закончил медицинский где-то на Украине и долго работал там хирургом. Животных, которых мы оперировали - ослов, собак и прочую живость, Горелик любил как родных детей, которых у него было двое и которых он всегда не успевал куда-то подвезти. Гореликова жена, не видя его неделями, робко звонила в лабораторию, он слушал ее с мученическим лицом, оправдываясь по-грузински с украинским акцентом и опять возвращался к себе в ослятник.
- БД, допустите к телу! Поцеловать хочу! - Вещал он. - Скажите еще пару слов. Публика начинает забывать, зачем пришла...
Я оглянулся: нарочито задрипаный, но дорогой ресторан, гордый своей мясной кухней и подлинником Пиросмани, висевшим без рамы на противоположной стене за пуленепробиваемым стеклом; живописная мешанина на столах из сыров, зелени, жаренного мяса, фруктов и хаотично расставленных старинной работы глинянных кувшинов с вином.
Лаборатория гуляла. Гости из Москвы, официальные оппоненты, институтская администрация, наслаждались вовсю, буцкая вино из кружек и рогов, размеры которых увеличивались по мере продвижения вечеринки. Мои сотрудники знали, что сегодня, как и на любом таком банкете, за изнурительную и плохо оплачиваемую работу, над которой подсмеивались их коллеги-хирурги из клинического корпуса напротив.
БД, - напомнил Горелик, - ну, пожалуйста!
Я встал, сунув руку в карман. Мне не надо было думать, что говорить. Я знал: публика все равно будет тащиться.
- Д-джентльмены!, - начал я, пытаясь отыскать на столе свой любимый стакан из нержавеющей стали с надписью по-английски: "Don't you know drinking is a slow death? - So who's in a hurry?"
- П-по-моему у Чехова в записных книжках есть удивительный сюжет: горожанин, ежедневно проходит по улице мимо лавки, над которой висит криво прибитая вывеска: "Большой выбор сигов". - Кому нужен большой выбор с-сигов? - каждый раз ворчит он... Однажды в лавке затеяли ремонт, сняли вывеску, поставив ее возле стены, и тогда удивленный горожанин прочитал: "Большой выбор сигар", и зашел в лавку... Так и хирургический эксперимент снимает вывески со своих мест, позволяя по новому взглянуть на старые проблемы, ставит и решает новые...
В этот момент кто-то сунул мне в руку пропавший стакан из нержавейки. Теплая сталь под пальцами недвусмысленно напомнила о температуре спирта внутри, и желудок тотчас отреагировал на это. Я чувствовал, что пьянею и с трудом выговариваю слова, однако мужественно продолжал:
- Рад напомнить, что лаборатория справляется с этой работой, и что диссертант не ударил в грязь лицом по части снятия вывесок...
- За что пъем, БД? Здесь не ученый совет. Публика может не понять. Вы не сформулировали задачу! - Наседал Горелик.
- У Кэрола есть мудрые с-слова, - сказал я без прежнего энтузиазма: - "Что вы помните лучше всего? - спросила Алиса, набравшись храбрости. - То, что случится через две недели, - небрежно ответила Королева, вынимая пластырь и заклеивая им палец". Это качество - помнить, что произойдет через две недели - необходимо экспериментатору не меньше, чем хорошая хирургическая школа и знание патофизиологии кровообращения, - сказал я после паузы. - Потому что иначе экспериментатор уподобляется человеку, который выпустив стрелу в воздух, рисует мишень там, где она упала.
Ресторан одобрительно загудел.
- Д-давайте выпьем за диссертанта, - произнес я, поднимая стакан. - За его близких... Я имею в виду его семью, а не лабораторных животных. За всех, кто помогал ему в работе, за институт, который не мешал и позволил сделать лабораторию такой, какой она есть...

Я выслушал нестройные крики одобрения, пригубил теплый спирт, до смерти напугав желудок, и повернулся к соседке. Я видел, как ей нравится здесь, и знал, что она нестерпимой любовью любит Грузию и грузин, и не мешал ей наслаждаться.
- Мы посмотрели у себя в лаборатории содержание фосфорорганических соединений и структуру митохондрий в миокарде тех сердец, что ты присылал после газовой консервации, - сказала Инка, с удовольствием наблюдая, как я пялюсь на соски ее грудок, торчащие сквозь ткань блузки. - Похоже, кислород просто сжигает гликоген...
- Н-неужто все ходишь без лифчиков? - удивился я, - Или теперь придумали лифы с дырками для сосков?
Я представил, как кто-то из моих аспирантов занимается с ней любовью, понимая, что сам отрядил их на это... и сказал вслух:
- Чтоб с-сохранить миокардиальный гликоген, мы понизили содержание кислорода в газовой с-смеси до уровня атмосферного воздуха... и добавили углексилый газ в избытке.
Странные вещи творились в мире: Инка, прекрасный патофизиолог, знающий все, что происходит с консервируемыми органами, предназначенными для трансплантации, гляделась тридцатилетней девкой в свои сорок пять... Учитель, положивший много лет на проблемы консервации, тоже смотрелся странно молодо, несмотря на возраст и неимоверный вес... А я? Пусть какой-нибудь сукин сын точно скажет, сколько мне лет!
Странная, тревожащая мысль о влиянии на возраст хирурга процессов консервации изолированных органов, где все усилия сосредоточены на удлинении сроков хранения, т.е. на преодолении фактора времени, периодически не давала мне покоя. Я даже написал статью об этом, поместив туда удивительные наблюдения о запоминании переживающим органом управляющих воздействий и восприятии мысленных команд, документально подтвердив возможность "обучения" будущего трансплантата...
В тексте той статьи была одна дурная фраза, на которую я не обратил тогда внимания: "Политика управления в живом, включая процессы консервации, с точки зрения изложенных здесь событий, предполагает использование..." и т.д. Редакционный рецензент не преминул воспользоваться моей оплошностью и выдал "перл", долго вызывавший улыбки: "Политика управления, в том числе и в живом, определяется не мистическими способностями хирурга, как полагает автор, но решениями партии и правительства...". То были прекрасные времена...
- Я знаю чем будут заниматься падчерица в вашей Лаборатории, - громко проговорил за спиной профессор-физик и положил мне руку на плечо.
- Она будет помогать вам снимать вывески!
- Х-хорошо, - вяло согласился я, понимая, что отказать уже не смогу. - Только ей придется начинать с мытья хирургических инструментов, а там будет видно. Как ее зовут?
- Этери.
- Что это значит п-по-грузински?
- Эфир,- ответил отчим-папа.
- Г-годится, - улыбнулся я.


далее: Глава 2. Бродяга >>

Сергей Чилая. Донор
   Глава 2. Бродяга
   Глава 3. Этери
   Глава 4. Профессор Кузя
   Глава 5. Латыши
   Глава 7. Сочи: прогулка с Осей
   Глава 2. Романс о лабораторных животных
   Глава 6. Даррел
   Глава 9. Эффекты Этери
   Глава 5. Мотэлэ
   Глава 6. Хирургия: как награда... в наказанье
   Глава 3. Скорый поезд "THE LATVIAN EXPRESS"
   Глава 2. "COMPAQ"
   Глава 4. Лучший лист
   Глава 7. ФСБ: миссия в женском монастыре


На главную
Комментарии
Войти
Регистрация