<< Главная страница

Сергей Чилая. Виварий


* Две разных дороги в лесу...
И я выбрал ту, что короткой слыла,
И думал, что разница в этом была...
Роберт Фрост
С толпой пассажиров, демонстративно одетых, несмотря на февральский мороз, в летние майки и шорты, они проникали через бесконечные подогреваемые гармошечные переходы в гулкие здания аэровокзалов с высокими потолками, под которыми степенно вращались на длинных тросах мобили и модели первых двукрылых самолетов, множеством людей, кресел и запахов, где доминировали, непривычно сочетаясь, тревога, свежемолотый кофе и беспечность...
Потоптавшись у буфетной стойки в Гендере и ничего не купив, негр потащил его в туалет, похожий на операционную, и здесь Фрэт впервые увидел, как мочатся мужчины в странной формы металлические емкости из нержавейки, прикрепленные к стенам. Как всякий породистый пес, Фрэт главным почитал собственное достоинство и старался не демонстрировать сообразительность или преданность, и сделал вид, что не удивился.
Он был не просто хороших кровей, этот beagle* Frat, с могучей грудью, диковинным равномерно-рыжим каурым, как у конька-горбунка, окрасом и желтыми глазами, зеленеющими в гневе: и он, и его коллеги, оставшиеся в клетках багажного отсека Боинга, являли прекрасный образец генных технологий, с помощью которых порода биглей была целенаправлено улучшена недавно для использования в хирургических опытах, и он хорошо понимал это и всегда помнил...
Он знал короткой помятью онтогенеза - филогенез был ему просто еще не под силу, - что все они предназначены служить людям в хирургических экспериментах, а он сам к тому же - один из немногочисленных носителей чистоты недавней породы: кобель-производитель со сперматозоидами-стайерами, эритроцитами-теннисными мячами, пластичностью цирковой акробатки и адаптивностью ящерицы..., и принимал потому, как должное, людские любовь и заботу, и на старания ветеринара Эйбрехэма реагировал, как на магнитную карточку на ошейнике, куда были вписаны его имя, родословная, дата рождения, формула и группа крови, и выполненные прививки...
Между Гренландией и Ирландией Эйбрехэм, видно, от страха, это был его первый полет, перебрал со спиртным и зачастил в багажный отсек для бесед с Фрэтом, и горестно бубнил ему в морду про частые авиакатастрофы, Россию и страшных русских, не расчитывая на понимание и диалог, и помахивал, выпрошенными у стюардесс дегустационными бутылочками дешевого самолетного виски - a bald face whisky, которыми были набиты его карманы. Фрэт слышал эту жаргонную фразу про дешевый виски, но ничего не знал о России и не понимал про что ветеринар, и не собирался вступать в
дискуссию, чтоб развеять его пьяное одиночество и страхи, и бросил лишь неохотно и коротко:
- How it is going?*
----------------
* гончая, сыщик, шпион
** - Как дела?

- Not that great. Life just sucks in that crappy plane,* - ответил ветеринар на жаргоне, не особенно удивляясь вопросу Фрэта.
- Obviously you will be suffering later somekinda a hangover,** - заметил бигль и тоже на жаргоне, и добавил: - a crown fire...***
- I know buddy... It's like to creep on one's hands through the fire... but you will have also to stay... in Moscow... I don't know which way is better...****
- Негр помолчал, постарался внимательно посмотреть на бигля, не смог и пробормотал, обняв клетку, и почти засыпая:
- I know exactly the only thing: you're ace at fucking... I've seen it many times...*****
- All animals are equal but some are more equal than others,****** - сказал Фрэт, вспоминая оруэлловский "Скотный двор", и шершаво лизанул черную щеку ветеринара, подумав, по-привычке, на любимом жаргоне: - This tipsy guy that's wearing the very blue skin just driven me up the wall...*******

Рев двигателей в багажном отсеке был нестерпим для собачьих ушей и бигли в замешательстве постоянно трясли головами, стараясь избавиться от него... А на Фрэта шум Боинга не действовал: он дремал, положив лобастую голову на передние лапы, изредка переглядываясь с полюбившейся недавно Лорен, необычайно красивой и подвижной, с черно-бело-коричневой шерстью и изысканным хвостом, приводящим его в восторг, которая не скрывала своих симпатий и периодически неслышно повизгивала, стараясь привлечь внимание... Но Фрэт не реагировал на призывы и все глубже погружался в хорошо знакомый прошлый мир, в котором был то беспризорным псом в грязном лондонском предместьи времен Генриха VII, что ошивался целыми днями в трактире молодухи Дебби "Early Bird",******** с восторгом наблюдая ее перепалку с завсегдатаями; то старожилом университетского вивария неподалеку от Портленда, штат Орегон, в разгар вьетнамской войны, с громоздким и тяжелым кардиостимулятором, одним из первых опытных образцов, придуманнхм университетскими физиками, что был соединен электродом с его правым предсердием, и прибинтован снаружи к животу прорезиненной тканью, под которой потела и чесалась кожа; то любимцем красавицы-шотландки Клэренс с зелеными глазами, рыжей и распутной, приучившей пса лизать свои гениталии, взамен несостоятельного дяди сэра Джонатана Коккета, члена Верхней Палаты британского парламента
------------------------------
* - Не очень. В этом паршивом самолете жизнь кажется куском дерьма. (жарг.)
** - Похоже, тебе предстоит расплата тяжелым похмельем. (жарг.)
*** - ...когда голова раскалывается. (жарг.)
**** - Согласен... Будто ползаешь на карачках по горящему костру... Тебе тоже не
сладко будет в Москве. Не знаю, что лучше... (жарг.)
***** - Одно знаю точно: ты классный собачий трахальщик... Сам видал... (жарг.)
****** - Все животные равны, хотя некоторые равнее.
******* - Этот надравшийся негр с синей кожей просто достал меня... (жарг.)
******** - Ранняя пташка
середины семидесятых прошлого столетия, владевшего несколькими замками без привидений на юге Шотландии и любившего несмотря на возраст щеголять в красно-сине-зеленом килте на голое тело и дорогом клубном пиджаке; то отважным предводителем стаи гончих, бестрашно атакующей огромного медведя по кличке Старый Бен в окрестных лесах Мемфиса, штат Теннеси, в начале ХХ века, так прекрасно описанного Фолкнером, мудрого и хитрого, и очень опасного, всякий раз уходившего от погони и выучившего назубок повадки местных охотников, своих учителей, что который год безуспешно гонялись за ним...
Фрэт поднял голову, чтоб взглянуть на Лорен, и очутился внезапно в незнакомом подвале, душном и влажном от постоянно текущих труб, с низкими сводами, без окон и таким огромным, что закраины тонули в полумраке, и полчищами крыс, притаившихся за стенами и под бетонным полом, которые с появлением бигля насторожились и прильнули к щелям, привычно готовясь к учебной тревоге...
Знакомо пахло эфиром, йодом и работающим электрокоагулятором, прижигающим ткани...Фрэт глубоко втянул в себя воздух, ударивший в ноздри отчаянием и болью, страхом и давними человеческими испражнениями, и совершенно неожиданными запахами дорого табака и одеколона, и посмотрел по сторонам: у дальней стены возле открытой настежь металлической двери в две створки стояли трое в вечерних костюмах, наголо обритых, с наушниками радиосвязи и неуместными уличными башмаками коричневого цвета со шнурками. Они негромко переговаривались, посмеиваясь и поглядывая на изможденную молодую женщину со странно серым лицом в чем-то черном и длинном, похожем на рясу, что сидела неподвижно, прижавшись спиной к стене, выставив вперед непропорционально длинные босые ноги и руки, которыми упиралась в грязный пол, похожая на сильно отощавшего голубоко дога, и неотрывно смотрела на дым сигареты, зажатой стерильным кровоостанавливающим зажимом, которую курил мужчина, примостившийся рядом в неудобном старом кресле с облезшей матерчатой обшивкой...
Мужчина был в хирургических перчатках, вымазанных засохшей кровью, в редкостных недешевых очках с круглой оправой и прозрачном целофановом фартуке поверх голубой рубахи с чуть распущенным узлом толстого галстука в горох. Он что-то говорил женщине, старательно выдувая дым в сторону..., и тут Фрэт увидел на полу подле нее собачий ошейник с маленьким висячим замком на месте застежки и длинную цепь, протянувшуюся к наскоро вбитой в стену металлической скобе...
Он оглянулся еще раз. Мощная бестеневая лампа со встроенной дигитальной камерой освещала операционный стол с дистанционным управлением, подле которого переминались двое в хирургических перчатках без привычных халатов: невысокий темноволосый молодой мужчина, похожий на индейца, - Фрэт тогда подумал: "сoosie",* незнакомый еще с
-------------------
* Китаеза (жарг.)


этиническими группами, населяющими Россию, - и девушка в майке с надписью "Единственная Россия"... Рядом маленький столик с термостатируемыми контейнерами для транспортировки органов - такие он видел часто у себя в лэбе в Питсбурге - и наркозный аппарат, тоже очень современный, как лампа, фирмы "Medtronicks", многофункциональный, способный поддерживать адекватную вентиляцию в течение нескольких суток не хуже собственных легких... Человек на столе был накрыт простынями, густо пропитанными кровью, там, где широко была вскрыта брюшная полость...
- Очень большая кровопотеря, - подумал Фрэт. - Так они могут потерять его, - и стукнул толстым хвостом об пол...
- Ни у тебя, ни у нас нет выбора, Принцеса, - сказал мужчина, не обращая внимания на бигля. - Давно знаю зачем тебе понадобился человечий эмбрион и как, и куда ты вшила его тому старому еврею, что враз захорошел и стал выздоравливать волшебно, презрев привычные законы патофизиологии... По несчастию однако попала ты в судебные жернова государства нашего... Следователь-важняк за тобой охотится... Чтоб избавиться от него есть одно средство: исчезнуть навсегда... Только вот рука не поднимается... Пожалуй, послужишь еще науке... телом своим прекрасным... и органами... Вторую неделю реципиента ждем... Иди найди такого с четвертой группой крови да еще резус-отрицательного... Разве что, кто из дворян, соплеменников твоих, загибаться станет от почечной недостаточности... Молчишь? Похоже, упорство - твое главное качество после породы высокой и красивых ног... Этот парень, - он кивнул в сторону операционного стола, - уже почти разобран... С тобой, возможно, скоро сделают то же самое...
Мужчина все говорил и говорил излишне нервно, будто боялся замолчать. Потом докурил, расстегнул зажим и раздавил выпавшую сигарету туфлей.
- Не могу выпустить тебя отсюда..., - сказал он устало и покорно. - Слишком далеко все зашло... - Встал, подошел к молодой женщине и глядя мимо куда-то, чтоб не встретиться случайно взглядами, добавил: - А ты, похоже, и не рвешься отсюда особенно... и идешь на Голгофу, как на праздник...
- Кравыт сылна, Анатолы Барысыщ! - раздалось у него за спиной с сильным акцентом.
- Пусть кровит, Султан! - Мужчина сразу забыл о женщине и легко двинулся к операционному столу: - Как только удалим сердце, кровотечение прекратится... Сечете, коллега?
- Да. Канешна, сэчем, - Голос ассистента выдавал волнение. - Будэм дэлат стэрнатамию?


- А как иначе забрать сердце? Боковые доступы не проходят: не подберемся к сосудам... . Углуби наркоз, Валюн! - Мужчина в очках повернулся к анестезиологу. - Счас торакотомию заделаем и порядок..., а грудину рассечем поперечно... и времени поменьше понадобится... Готовь самый большой ранорасширитель, Сашенька! - сказал он и женщина в майке с лейблом "Единственная Россия" зашевелилась, перебирая инструменты на маленьком столике в ногах...
Завизжала электропила, запахло подгоревшей костной мукой... Они молча работали, трудно рассекая грудину тупой пилой, а потом отделяя от нее переднее средостение...
- Ему теперь по-фигу, что ребра полетят..., - сказал хирург и стал крутить ручку ранорасширителя. Рана медленно растягивалась и в наступившей тишине отчетливо слышалось потрескивание ломающихся ребер, будто кто-то большой и тяжелый шел по валежнику. Фрэт вспомнил медведя и мурашки побежали по спине....
За дверью раздался невнятный шум. Его сменил басовитый лай, заглушивший быстротечные крики. Дверь, сдерживаемая снаружи, распахнулась и в подвал ворвались две собаки: здоровенная черная дворняга, размером с молодую корову, отливающая вороненной сталью боевого оружия и песочного цвета боксер с сильно загнутой кверху короткой мордой в глубоких кожных складках, почти достигающей лба... Они встали по бокам лестница и замерли, забывая переступать от нетерпения ногами...
- Давай контейнер, Султан! Открывай... шевелись..., - негромко командовал ассистеном Анатоль Борисыч, не обращая внимания на собак... - Ты хирург, братец, твое дело хирургия... Меня так учили: даже если пожар или землетрясение... ты не должен отходить от больного... черт... от донора... от стола...
- Конечно! - кисло пошутил анестезиолог, стараясь побороть страх: - Ни шагу! Мы ведь действуем в соответствии с заповедью врачебной: Non noceo!*
Хирург дернулся, удивленно посмотрел на коллегу и стал погружать в пластиковый мешок с консервирующим раствором отсеченное сердце с отмытыми от крови коронарными сосудами, похожее на кусок телятины. Затянув пакет, он опустил его в контейнер, разогнул спину и, оглянувшись по сторонам отрешенно, заметил:
- Свои яйца теряют не только птицы, Валентин! Не помнишь, как это звучит на латыни...?

В подвале было удивительно тихо и обритые люди в вечерних костюмах и всепогодных коричневых башмаках неподвижно стояли вдоль стены и удивленно таращились на молчаливых собак. Наступившую тишину попытался нарушить наркозный аппарат, странно взвыв мотором, но сразу

-----------------------------
* Не навреди! (лат.)
стих после неслышного щелчка выключателя... И тут сверху послышался приближающийся перестук когтей о каменный пол: негромкий и замедленный нарочито, совсем непохожий на собачий, и на ступенях возник крупный серый шарпей, a bore-polisher*, и стал неспешно спускаться, с каждым шагом увеличиваясь в размерах... Его шкура, вся в складках и шрамах, напоминала старую солдатскую шинель, и весь он, помятый и даже сонный какой-то, казался солдатом, вылезшим только что из окопа, чтоб размяться и покурить, и даже виделась старая винтовка за спиной... Шарпей оглядел присутствующих, поправил ружье, как-то незаметно уширился вдруг, стал расти и неспешно двинул в сторону операционного стола...
Подойдя к хирургу он опустился на задние лапы и был уже почти вровень с ним..., и музыка тут заиграла мелодичными маршами братьев Покрасс..., а он сидел молча, будто слушал братанов-музыкантов, и не трогался с места..., и исходило от него ощущение нездешней силы, даже могущества, неимоверно быстрых непредсказуемых реакций хорошо тренированного тела бойца, обладавшего, похоже, разрушительной силой, не меньшей, чем артиллерийский снаряд, и воля людей, прижавшихся спинами к стенам подвала, съежилась по-началу, а потом исчезла совсем вместе с храбростью... Лишь хирург Анатолий Борисович в редкостных очках еще противился шарпею, который, похоже, не собирался нападать, и суетливо похлопывал себя по карманам в поисках пистолета, словно искал зажигалку или носовой платок, путаясь в складках шелестящего фартука и поправляя сползающие очки...
Наконец, он отыскал пушку, взвел курок и приставил ко лбу шарпея, и тогда тот прыгнул внезапно: молча, легко и свободно, будто играючи, и впился в горло человека..., а тот успел сделать несколько выстрелов и все они попали в цель, но шарпей продолжал висеть у него на шее, навсегда стиснув зубы... А когда они упали оба, Фрэт вдруг ощутил в грудной клетке и животе такую смертельно обжигающую боль, словно все пули из пистолета незнакомого хирурга попали в него и залаял громко и визгливо, как щенок, чувствуя, что умирает, и еще понимал, уже не собачьим умом, а другим, всепроникающим и всеобъемлющим, что смерть ему теперь нипочем, потому как вся его будущая жизнь, прожитая здесь, прекрасная и отвратительная, и предстоящая неистовая любовь были отданы молодой женщине, что сидела на грязном полу подле цепи и смотрела перед собой невидящими желтыми, как у него, глазами с широкой зеленой каймой...

Фрэт попытался вытянуться в неудобной клетке багажного отсека Боинга и, не чувствуя дискомфорта, принялся грустить, вспоминая институт в Питсбурге, штат Пенсильвания, на северо-востоке США, лабораторию генетики, где никогда не был, но в которой его будущие гены, изолированные от окружающего мира лишь тонким слоем кварцевого стекла пробирки, из которой по недосмотру кто-то вынул пробку, вдруг
-------------
* злая собака (жарг.)
разом: масштабно и немыслимо полно вобрали в себя навсегда окружающимй мир, и тот, что за стенами лэба, и тот, что окрест, и еще дальше...
Он быстро научился понимать человеческую речь со всеми ее оттенками, иронией, недосказанностями и паузами, которые порой значили больше слов, а потом заговорил сам... и очень стеснялся, и никогда не делал этого прилюдно, даже на жаргоне, который любил... Он истово занимался любовью с молодыми биглями-барышнями, когда их приводили к нему служители, но не испытывал особого удовольствия: это была его работа...

Москва пахла по-другому: неухоженными окраинами, которыми они ехали в Цех, подержанными автомобилями - тот, что вез их, походил на мусоровоз после недавней ездки - и такими же подержанными людьми, но сильнее всего был запах предожиданий, будто все они, и люди, и улицы, и машины, старательно напряглись и застыли обреченно, а, может, с надеждой, в ожидании перемен, мудрого покровительства или привычного злодейства, изнашиваясь и терпеливо потея, и, похоже, почти не замечая этого...
Их разместили в большой комнате, неровно облицованной белым крошащимся кафелем, с мокрым цементным полом, слегка присыпанным опилками. И стены, и пол, и опилки издавали ни с чем не сравнимый омерзительный запах, и Фрэту сразу расхотелось дышать. Он посмотрел на остальных: взъерошенные, почему-то потные, несмотря на промозглый холод неотапливаемого помещения, бигли трусливо сбились в дрожащее стадо, стараясь телами соседей отгородиться от недавнего перелета, страшной машины без окон и дверей, доставившей их сюда, запахов и мелких осколков, что всякий раз разлетались колючими брызгами, когда очередная кафельная плитка бесшумно отделялась от стены и звонко разбивалась о каменный пол, заставляя их удивительно синхронно вздрагивать спинами...

Крупная молодая белобрысая деваха в резиновых сапогах и твердом оранжевом фартуке поверх ватника, незнакомо шуршащем при движениях, пахнувшая стенами и полом, неожиданно выкрикнула что-то, замахнувшись на биглей странной палкой с голыми ветками на конце, и уставилась на Эйбрехэма, и удивленно улыбнулась, сразу похорошев круглым лицом, а тот, чем-то похожий теперь на своих собак, вдруг забыл о них и презрев вонь и лужи, двинулся к девке, растянув толстые гуттаперчевые губы непривычно пурпурного цвета в ответной улыбке, вытаскивая на ходу самолетные бутылочки с виски, и Фрэт заревновал, прислушиваясь к шуршанию неудобного фартука...
Лаборантка Станислава, что глазела на негра, приоткрыв маленький пухлый рот с сероватыми редко чищенными зубами, училась на третьем курсе Медицинской академии, подрабатывая в Виварии ночными сменами. Она приехала в Москву из Карелии и смешно окала поэтому, плохо одевалась, предпочитая доселе незнакомую одежду из кожи, траченную металлическими рокерскими заклепками, что делала ее похожей на крупного пони с бубенчикам, и считала себя правильной девкой, усердно противостоящей столичной вседозволенности, хоть могла крепко выпить и переспать с понравившимся студентом или преподавателем...
Такого большого черного негра, похожего на дорогой холодильник, что стоял на кухне в доме Елены Сергеевны Лопухиной, заведующей Отделением почечной трансплантологии Цеха, она видела впервые. Однако показался он ей, несмотря на размеры, крошечным замерзшим человечком из грустной американской сказки-комикса, напуганным перелетом и Москвой, и непривычными вонью и грязью собачника, и чем-то еще, что пока не успело сформироваться в ее голове..., и ей захотелось пригреть и приласкать его.

Фрэт осторожно опустил зад на лапы и стал незлобливо завидовать ветеринару, которого деваха в сапогах и ватнике, не похожая на своих американских коллег, завела в лаборантскую и усадила на неудобный жесткий стул посреди комнаты. Помедлив, она произнесла несколько непонятных слов и, продолжая улыбаться, мимолетным движением сняла фартук, расстегнула ватник и стащила с головы вязанную черную шапочку, и сразу удивительно чистые пепельно-серые волосы привычно заструились по щекам, вдоль приятного лица, которое немного портил прямой крупный нос, неожиданный на круглом лице, а может, и не портил совсем, а наоборот, Фрэт этого еще не знал, и осветили лицо, и замызганную комнатку, где кроме Эйбрехэма, неуверенно сидящего на стуле без спинки, стоял ободранный письменный стол с грязной посудой, парой граненых стаканов и больничным винегретом в фаянсовой миске с палевыми цветками, не встречающимися в природе, вдоль выщербленных краев; несколько пустых ведер у стены, медицинские весы на полу и жесткий, обитый клеенкой, топчан со старым солдатским одеялом в изголовьи, на которое неожиданно грациозно уселась лаборантка...
Напуганный Эйбрехэм удивленно посмотрел на невиданные граненые стаканы и она, стараясь понравиться перепуганному чужеземцу, сразу суетливо полезла за бутылкой, спрятанной в нижнем ящике письменного стола, забыв о самолетном виски, разлила остатки содержимого и, пошарив в почти пустой от волнения голове, выпалила, провинциально скривив рот и неуверенно улыбаясь:
- Welcome! Добро пожаловать!
Негр пил мелкими глотками, делая короткие паузы, и ее затошнило. Выпив, он облизал гуттаперчевые губы, улыбнулся широко и долго, и невиданной белизны зубы, непохожие на настоящие, гипнотизировали ее...
Она пришла в себя, понимая, что висит на негре с задранной юбкой, цепляясь за него руками и губами, обхватив могучие бедра босыми ногами, и не падает только потому, что упирается промежностью не в привычный студенческий пенис, но что-то огромное, проникающее за стенки влагалища, пульсирующее и горячее..., и лишь позже почувствовала еще и могучие ладони на своих ягодицах...
- Вот тебе и крошечный человечек из американской сказки, Славка, - успела подумать она и улыбнулась...

Фрэт забыл, что по-породе он жизнерадостный сангвиник, уравновешенный и покладистый, и затосковал, и заглянул в приоткрытую дверь, и тут же в спешке попятился, и прикрыл глаза от ослепительно белизны обнаженной попки лаборантки в позе dog-style, подрагивающей перед черным, как крышка никогда не виданного им концертного рояля, пахом негра, который с мощью шахтерского отбойного молотка с вечным двигателем внутри вдавливался в светящиеся ягодицы... Фрэт постоял немного в корридоре, вернулся, осторожно протиснулся в дверную щель и сел на задние лапы.
- That's called "bunny fuck",* - подумал он, возбуждаясь, и громко стукнул об пол толстым галстуком-хвостом, навсегда влюбляясь в молодую лаборантку с белоснежной кожей и запахом гениталей, сводящим его с ума....
А Станислава от неведомого раньше мучительно-сладостного наслаждения временами вновь теряла сознание, и бигль, досматривая слишком затянувшийся на его взгляд короткий коитус в одиночестве, ветеринара он в счет не брал, совсем не по-собачьи, неземным каким-то чувством вновь, как в недавнем перелете через океан в багажном отсеке Боинга, проживал свою будущую московскую жизнь, безумную, страшную и прекрасную, в которой не собирался ничего менять, потому что умирал счастливым, зная, что жертвовал собой ради тех, кого любил и чьи человеческие качества почти не имели для него значения...

Днем они пообедали в ресторане, который выбрала Станислава.
- Буду звоть тебя Обрашкой, - проокала она, стараясь уменьшить размеры ветеринара-гиганта, рука которого, похожая на лопату, нежно подбиралась под столом к ее гениталиям, а темные глаза без зрачков смотрели не мигая, обволакивая любовью и таким нестерпимым желанием, что хотелось поскорей содрать одежды и позволить ему делать с собой, что захочет прямо в кабаке, и самой приникнуть губами к пугающей сине-черной шероховатой коже...
- Пожил бы ишо чуток. У Ленсанны вон доча зимой свободна... и комин протопить можно, - окала Слава, понимая, что не слышит он и стала горевать, и напряглась, пристально вглядываясь в полюбившееся лицо нездешнее, чтоб запомнить сильнее, но помять услужливо подсовывала ночную дежурку и огромный всепроникающий Абрамов пенис с задатками вечного двигателя, на котором сидела...
Вечером Станислава поехала провожать Абрама, понимая, что неожиданно быстро и сильно привязывается к нему, а Фрэт, которого захватила с собой, прямо в шумном здании аэровокзала, периодически
сотрясаемом громовыми объявлениями на плохом английском, взял первый
--------------------
* Траханье по-быстрому (жарг.)
урок русского языка, вслушиваясь в невнятные монологи дикторов...


далее: Глава II. Доктор Елена Лопухина >>

Сергей Чилая. Виварий
   Глава II. Доктор Елена Лопухина
   Глава III. Профессор Глеб Трофимов
   Глава IV. Следователь Волошин
   Глава V. Эмбрионы
   Глава VI. Эксперимент
   Глава VII. Собаки
   Глава VIII. ABDUCT**
   Глава IX. Врачу, исцелися сам.*
   Глава Х. "Отречься от себя..."*


На главную
Комментарии
Войти
Регистрация